Неточные совпадения
Она
чувствовала внутренний
жар, как будто в груди у ней лежало раскаленное железо.
Нервная дрожь его перешла в какую-то лихорадочную; он
чувствовал даже озноб; на такой
жаре ему становилось холодно.
Вдруг
почувствовал я быстрый мраз, протекающий кровь мою, и, прогоняя
жар к вершинам, нудил его распростираться по лицу.
Александра-то Андреевна весьма нехорошо себя весь вечер
чувствовала;
жар ее замучил.
Клим Самгин, разморенный
жарою и
чувствуя, как эта ослепительно блестящая пустота, в которой все казалось маленьким, ничтожным, наполняет его безволием, лениво думал, что в кругленьком, неунывающем Трифонове есть что-то общее с изломанным Лютовым, хотя внешне они совершенно не схожи. Но казалось, что астраханец любуется упрямым казаком так же, как москвич восхищался жуликоватым ловцом несуществующего сома.
На море его не
чувствуешь:
жар умеряется ветром, зато на берегу!
Начал Ипполит Кириллович свою обвинительную речь, весь сотрясаясь нервною дрожью, с холодным, болезненным потом на лбу и висках,
чувствуя озноб и
жар во всем теле попеременно.
— Не только говорил, но это, может быть, всего сильнее убивало его. Он говорил, что лишен теперь чести и что теперь уже все равно, — с
жаром ответил Алеша,
чувствуя всем сердцем своим, как надежда вливается в его сердце и что в самом деле, может быть, есть выход и спасение для его брата. — Но разве вы… про эти деньги знаете? — прибавил он и вдруг осекся.
— Не нужно ли чего? — спросил Нехлюдов,
чувствуя, как, точно из каменки, несет
жаром из раскаленного вагона.
Жара еще усилилась. Стены и камни точно дышали жарким воздухом. Ноги, казалось, обжигались о горячую мостовую, и Нехлюдов
почувствовал что-то в роде обжога, когда он голой рукой дотронулся до лакированного крыла пролетки.
Как ни знакомо было Нехлюдову это зрелище, как ни часто видел он в продолжение этих трех месяцев всё тех же 400 человек уголовных арестантов в самых различных положениях: и в
жаре, в облаке пыли, которое они поднимали волочащими цепи ногами, и на привалах по дороге, и на этапах в теплое время на дворе, где происходили ужасающие сцены открытого разврата, он всё-таки всякий раз, когда входил в середину их и
чувствовал, как теперь, что внимание их обращено на него, испытывал мучительное чувство стыда и сознания своей виноватости перед ними.
Он видел только ее римский чистый профиль, когда она стояла или сидела перед ним,
чувствовал веющий от нее на него
жар и запах каких-то цветов да часто потрогивал себя за пришитую ею пуговицу.
— Что тебе за дело, Вера? Не отвечай мне, но и не отталкивай, оставь меня. Я
чувствую, что не только при взгляде твоем, но лишь — кто-нибудь случайно назовет тебя — меня бросает в
жар и холод…
Пожар достиг в эти дня страшных размеров: накалившийся воздух, непрозрачный от дыма, становился невыносимым от
жара. Наполеон был одет и ходил по комнате, озабоченный, сердитый, он начинал
чувствовать, что опаленные лавры его скоро замерзнут и что тут не отделаешься такою шуткою, как в Египте. План войны был нелеп, это знали все, кроме Наполеона: Ней и Нарбон, Бертье и простые офицеры; на все возражения он отвечал кабалистическим словом; «Москва»; в Москве догадался и он.
— О, это так! — вскричал князь. — Эта мысль и меня поражала, и даже недавно. Я знаю одно истинное убийство за часы, оно уже теперь в газетах. Пусть бы выдумал это сочинитель, — знатоки народной жизни и критики тотчас же крикнули бы, что это невероятно; а прочтя в газетах как факт, вы
чувствуете, что из таких-то именно фактов поучаетесь русской действительности. Вы это прекрасно заметили, генерал! — с
жаром закончил князь, ужасно обрадовавшись, что мог ускользнуть от явной краски в лице.
Кроме того, я еще с утра
чувствовал себя нехорошо; к вечеру я очень ослабел и лег на кровать, а по временам
чувствовал сильный
жар и даже минутами бредил.
Все это на меня производило впечатление блестящих холодных снежинок, падающих на голое тело. Я
чувствовал, что эти отдельные блестки, разрозненные, случайно вырывавшиеся в
жару случайных споров, светятся каким-то особенным светом, резким, холодным, но идущим из общего источника…
Чувствуя ее усилия, но в
жару разговора, совсем бессознательно, Макар Иванович несколько раз пробовал было приподняться, но ноги его не слушались.
Мать хотела взять и меня, но я был нездоров, да и погода стояла сырая и холодная; я
чувствовал небольшой
жар и головную боль.
—
Жар, сильный
жар… — повторил как бы про себя Орлицкий. — Еще где
чувствуете боль?
— Мне решительно не нужно доктора, решительно! — возражала Фатеева. — У меня ничего нет, кроме как лихорадки от этого сырого воздуха — маленький озноб и
жар я
чувствую, и больше ничего — это на свежем воздухе сейчас пройдет.
Мы стали приближаться к Новочеркасску. Последнюю остановку я решил сделать в Старочеркасске, — где, как были слухи, много заболевало народу, особенно среди богомольцев, — но не вышло. Накануне, несмотря на прекрасное питание, ночлеги в степи и осторожность, я
почувствовал недомогание, и какое-то особо скверное: тошнит, голова кружится и, должно быть,
жар.
Как человек, не чуждый художеству, он
чувствовал в себе и
жар, и некоторое увлечение, и восторженность, и вследствие этого позволял себе разные отступления от правил: кутил, знакомился с лицами, не принадлежавшими к свету, и вообще держался вольно и просто; но в душе он был холоден и хитер, и во время самого буйного кутежа его умный карий глазок все караулил и высматривал; этот смелый, этот свободный юноша никогда не мог забыться и увлечься вполне.
И вдруг, обращая к самому себе все эти укоризненные наставления, заметил он случайно, что навстречу едет кто-то, как будто похожий на Татьяну Николаевну, и в этот самый миг болезненно
почувствовал, что его словно
жаром всего обдало.
— Так оставь меня! Вот видишь ли, Елена, когда я сделался болен, я не тотчас лишился сознания; я знал, что я на краю гибели; даже в
жару, в бреду я понимал, я смутно
чувствовал, что это смерть ко мне идет, я прощался с жизнью, с тобой, со всем, я расставался с надеждой… И вдруг это возрождение, этот свет после тьмы, ты… ты… возле меня, у меня… твой голос, твое дыхание… Это свыше сил моих! Я
чувствую, что я люблю тебя страстно, я слышу, что ты сама называешь себя моею, я ни за что не отвечаю… Уйди!
— Будет вам! — крикнул Урбенин собачонкам огненного цвета, мешавшим ему своими ласками закурить папиросу. — А мне сдается, что сегодня будет дождь. По воздуху
чувствую. Сегодня была такая ужасная
жара, что не нужно быть ученым профессором, чтобы предсказать дождь. Для хлеба будет хорошо.
Солнце было близко к своему ночлегу, но
жар и духота давали еще себя
чувствовать…
Володя тотчас же решил купить этот местный костюм из волокон ананасных стеблей и после долгого торга купил его втридорога вместе с легкими туфлями-бабушами. Он немедленно переоделся, согласно местным обычаям, надел на босые ноги плетеные туфли и сразу
почувствовал себя как-то бодрее и приятнее:
жара не так изнуряла его.
Первый раз я это явление
почувствовал так: уже в конце раскопок я как-то поднялся наверх и встретил среди публики своего знакомого педагога — писателя Е.М. Гаршина, брата Всеволода Гаршина. Он увидел меня и ужаснулся. Действительно, — обросший волосами, нечесаный и немытый больше недели, с облупившимся от
жары загоревшим дочерна лицом я был страшен.
Дома, разморённый угнетающей
жарою, разделся до нижнего белья, лёг на пол,
чувствуя себя обиженным, отвергнутым, больным, а перед глазами, поминутно меняясь, стояло лицо дяди Марка, задумчивое, сконфуженное и чужое, как лицо попадьи.
Вплоть до утра он не мог уснуть, чего-то ожидая,
чувствуя себя точно запертым в погребе, задыхаясь от
жары и неуклюжих, бессвязных мыслей.
— Не могу! Я, брат, так себя
чувствую, как будто у меня дома жар-птица, — а клетка-то для неё слаба. Целые дни одна она там сидит… и кто её знает, о чём думает? Житьё ей серое наступило… я это очень хорошо понимаю… Если б ребёнок был…
До того, бывало, измучают, что лежишь, наконец, словно в лихорадочном
жару, и сам
чувствуешь, что не спишь, а только бредишь.
Итак бьёшься с утра до вечера в пыли, в
жару, в погоне за новостями, а душной ночью пишешь,
чувствуя, что у тебя нет для этого ни малейшей почвы.
Итак, мы лишились нашего начальника. Уже за несколько дней перед тем я начинал ощущать жалость во всем теле, а в ночь, накануне самого происшествия, даже жена моя — и та беспокойно металась на постели и все говорила: «Друг мой! я
чувствую, что с его превосходительством что-нибудь неприятное сделается!» Дети тоже находились в
жару и плакали; даже собаки на дворе выли.
Ее охватывал
жар, голова кружилась, тело не повиновалось духу, она
чувствовала себя как в тисках и не будучи в состоянии шевельнуть ни рукой, ни ногой, засыпала там, где сидела.
— Ah! quant a vous — vous avez l ame sensible, je le vois, je le sens, j'en suis sur! Mais quant a monsieur votre ami — permettez moi d'en douter! [О! что касается вас — у вас чувствительная душа, я это вижу, я это
чувствую, я в этом уверен! Но что касается вашего друга — позвольте мне усомниться в этом!] — воскликнул он, с
жаром сжимая мою руку.
Когда я нахожусь в кружке образованных людей, горячо сочувствующих нуждам человечества и в течение многих лет с неуменьшающимся
жаром рассказывающих все те же самые (а иногда и новые) анекдоты о взяточниках, о притеснениях, о беззакониях всякого рода, — я невольно
чувствую, что я перенесен в старую Обломовку…
Коленки мои были совершенно в прежнем положении,
жара я не
чувствовал и с изумлением заметил, что все как будто сговорились лгать.
Я
почувствовал все пороки моей декламации и с
жаром принялся за переработку моего чтения.
Лаевский
почувствовал неловкость: в спину ему бил
жар от костра, а в грудь и в лицо — ненависть фон Корена; эта ненависть порядочного, умного человека, в которой таилась, вероятно, основательная причина, унижала его, ослабляла, и он, не будучи в силах противостоять ей, сказал заискивающим тоном...
Не
чувствуя ног под собою, весь погруженный в грустном раздумье, шел Антон домой; навстречу ему, пыхтя, багровый от
жары и сильного движения, переводчик Варфоломей. Неизбежный стал поперек дороги его, униженно кланяясь, кивая головой и ногой, опахивая себя шапкою: он хотел говорить и от усталости не мог. Молодой человек учтиво просил дать ему дорогу.
— Но что же вы еще, кроме
жару,
чувствуете? — заключил Перехватов.
— Для всего, совершенно для всего! И мои руки крепко держали меч, а сердце кипело львиною отвагой, — с
жаром заговорил он. — Но теперь хлад моей жизни согревается небесным огнем. Я вымолил себе награду: она уже являлась ко мне и звала меня к себе. Награда моя близка. О, будь и ты счастлив, молись о сладком утешении, которое я уже
чувствую в себе, молись о нем одном.
Я каждый раз, когда хочу сундук
Мой отпереть, впадаю в
жар и трепет.
Не страх (о нет! кого бояться мне?
При мне мой меч: за злато отвечает
Честной булат), но сердце мне теснит
Какое-то неведомое чувство…
Нас уверяют медики: есть люди,
В убийстве находящие приятность.
Когда я ключ в замок влагаю, то же
Я
чувствую, что
чувствовать должны
Они, вонзая в жертву нож: приятно
И страшно вместе.
Я шмыгал, как вьюн, самым некрасивым образом, между прохожими, уступая беспрерывно дорогу то генералам, то кавалергардским и гусарским офицерам, то барыням; я
чувствовал в эти минуты конвульсивные боли в сердце и
жар в спине при одном представлении о мизере [Мизер (франц. — misère) — нищета.] моего костюма, о мизере и пошлости моей шмыгающей фигурки.
И как я мог поверить, и как я мог ждать! Это мою Лидочку, мою деточку оставить лежать в
жару, стонать, страдать, умирать доверчиво — и самому ждать! Подлость, безумие. Смотрю в ее черные доверчивые глазки, целую осторожно ее пересмякшие от
жара губки, поправляю ей волосики разметавшиеся, раз даже с одеколоном вытер ей мокрым полотенцем личико — и будто все сделал, что надо, даже успокоение
чувствовал. А как она страдала, как ей было больно. Ей, маленькой, и такую боль!
Услыхав Кокошкина, несколько раз читающего одну и ту же пиесу, можно было сейчас это
почувствовать: одинаковость приемов, одинаковость переходов из тона в тон, несмотря на наружный
жар и даже подчас вызванные слезы, обличали поддельность и недостаток истинного чувства.
Весь проникнутый любовью к искусству, не
чувствуя ни
жара, ни холода, не видя окружающих его людей, ничего не помня, кроме репетируемой пиесы, никого не зная, кроме представляемого лица, — Шаховской часто был великолепен, несмотря на свою смешную, толстую фигуру, свой длинный птичий нос, визгливый голос и картавое произношение.
Я
чувствовал, что Приимкову тошно приходилось, и это меня сперва охлаждало, но понемногу я забыл о нем, разгорячился и читал с
жаром, с увлечением…